Отметим «образовательные» коннотации имени Фухито, кото¬рое означает «писец», что означало в то время не просто пере¬писчика, но человека, знакомого с китайскими классическими текстами. Формант «фухито» входил обычно в имена иммигран¬тов с континента, которые поначалу составляли основной кон¬тингент грамотных людей. И в самом деле китайская образован¬ность Фухито подтверждается тем, что именно он был одним из главных действующих лиц при составлении законодательного свода «Тайхо: рицурё:» (701—702 гг.), и главным — при разработке «Ё:ро рицурё:» (составление закончено в 718 г., но он был введен в действие только в 757 г. в связи с временным ослаблением пози¬ций Фудзивара) — основных документов, в соответствии с кото¬рыми строилась государственная жизнь древней Японии. Поскольку японское право было прямым следствием заимствований китай¬ского законодательства и его адаптации к японским условиям, то акт составления сводов в Японии предполагал глубокое знаком¬ство с Танским законодательством. Кроме того, доказательством серьезной приобщенности Фухито к китайской образованности служит то, что в первой (из дошедших до нас) китаеязычной поэтической антологии «Кайфусо:» сохранились и 5 стихотворе¬ний самого Фухито

Внешняя канва событий выхода Фудзивара на политическую арену выглядит следующим образом.
Влиятельный род Накатоми, ведший свое происхождение от божества Амэ-но Коянэ-но микото, отправлял при дворе жре¬ческие функции. В свете этого факта понятно, что Накатоми, вед¬шие свое происхождение от божества Амэ-но Коянэ-но микото вместе с Мононобэ (считавшими своим предком божество Ниги Хаяхи-но микото), были против того, чтобы в Ямато почитали статую Будды, когда при государе Киммэй (539—571) последний напрямую в 552 г. поставил вопрос об этом перед представителя¬ми наиболее влиятельных родов. За принятие буддизма высказал¬ся только представитель сравнительно молодой служилой знати Сога-но Умако (?—629), поскольку его «небожественное» проис¬хождение не позволяло ему занять достойное место в аристокра¬тической иерархии3. С этого момента отчетливо прослеживается противостояние Сога и указанных двух аристократических родов. Его основными этапами были: прямое военное противостояние между Сога и Мононобэ (закончилось поражением Мононобэ в битве 587 г.4), после чего влияние Сога при дворе становится подавляющим; убийство в 645 г. Сога-но Ирука (?—645) и при¬нуждение к самоубийству его отца Сога-но Эмиси (?—645; осу¬ществлено Накатоми Каматари, принцем Нака-но Оэ и Кура-но Ямада-но Маро-но Оми)5. На этом политическое доминирование Сога заканчивается: в 680 г. они получают фамилию Исикава и никогда более не претендуют на ведущие роли в управлении го¬сударством.

Проблема взаимоотношений между различными могуществен¬ными родами в ранней Японии становится предметом историчес¬кого анализа достаточно часто. Так, в частности, для периода вто¬рой половины VII—VIII вв. в первую очередь подвергается анали¬зу место рода Фудзивара в существовавшей тогда социально-по¬литической системе, а также бесконечные придворные интриги, сопровождавшие его возвышение. Такой подход обусловлен тем, что данный период отмечен всевозрастающим влиянием этого рода. Обычно (и совершенно справедливо) отмечается, что Фудзивара удалось стать поставщиками невест для императорского дома, использовав, таким образом, традиционную для Японии систему родства, когда дядя императора по материнской линии (яп. гайсэ-ки) обладает на него повышенным влиянием (так называемый авункулат; до Фудзивара такую роль играл род Сога).
Однако при таком подходе остается не совсем понятным, ка¬ким образом и за счет чего можно было первоначально добиться такого расположения императорского дома, чтобы сделать его своим брачным партнером.

В Среднем Яёй высота лицевых урн составляла от 25 до 70 см; встречаются сосуды с двумя личинами, обращенными в противо¬положные стороны (Эгами, 1973, илл. 12). По мнению японских ученых, лицевые урны применялись в обрядах вторичного захо¬ронения, чтобы воссоздать («сайгэн») облик покойного и почтить его память («цуйбо») (Сайто, 1972, с. 66—67), т.е. с функцией катами. В письменных источниках VIII в. катами («видимый об¬раз», «зримый облик усопшего») — предмет, человек или место, воспринимавшиеся как вместилище духа усопшего. В Корее про¬стонародное название поминальной таблички — «корчага\мерт-вого\духа» («квисин танджи»), что связывают с традицией древ¬них кувшинных захоронений: сначала почитали костные остан¬ки, заложенные в глиняный сосуд, затем в горшки стали поме¬щать изображения усопшего17 (Ионова, 1970, с. 162).
Стиль изображений на лицевых урнах менялся от условно-схе¬матичного к более реалистическому и индивидуальному. Напри¬мер, цубо с детской маской (преф. Канагава), судя по выражению лица, очевидно, специально изготовлен для вторичного захоро¬нения конкретного ребенка; изображение хорошо передает мла¬денческие черты

В конце периода Дзёмон на о-ве Кюсю появляется и сохраняется до начала Позднего Яёй еще один вид мегалитических погребаль¬ных сооружений — дольмены (яп. сисэкибо) с захоронениями в ке¬рамических гробах-урнах (камэкан) и каменных гробах-ящиках. Счи¬тается, что сисэкибо на Кюсю берут свое начало от дольменов «юж¬ного типа» («модифицированных») Корейского полуострова. Намио Эгами указывает, что прототипом таких сооружений в Южной Ко¬рее и на Кюсю являются дольмены Индокитая и ЮВА (Эгами, 1973, с. 123). В дольменах и менгирах Кореи «всегда встречаются» вторичные погребения (Чеснов, 1976, с. 233). Конструкция сисэкибо и способ захоронения на Северо-Западном Кюсю во многом схож с южнокорейскими дольменами (Бутин, 1982, с. 152, 155; Воробьев, 1980, с. 269; Эсака, 1983, с. 138). В каменных гробах-ящиках малого типа (40 х 80 см) под сисэкибо на Кюсю также обнаружены вторичные погребения, причем собраны все кости скелета (Эсака, 1983, с. 139), что можно связать с представлениями о том, что недостача какой-либо части тела (скелета) может помешать посмертному существо¬ванию или возрождению.

В раковинных кучах периода Дзёмон находят полуобгорелые или перегоревшие костяки и части скелета, а во вторичных кув¬шинных захоронениях встречаются обожженные кости взрослого человека. Это следы обряда неполного трупосожжения11, когда тела усопших перед погребением сжигали или обжигали частично (на обожженном костяке сохранились остатки обгоревшей тка¬ни) (Воробьев, 1958, с. 34—35, 53; Деревянко, 1986, с. 345; Ва¬сильевский, Лавров, Чан Су Бу, 1982, с. 184). Таким образом, кремация и полукремация (неполное трупосожжение) были из¬вестны насельникам Японских островов задолго до появления буддийского погребального обряда12 с полной кремацией (вплоть до состояния пепла). При этом, если полная кремация направлена на деструкцию (разрушение) тела, то неполное сожжение может означать, что имела место термофикация, т.е. предваряющие дей¬ствия в отношении тела, которые предусматривают его сохране¬ние в той или иной форме, например, когда «происходит муми¬фикация трупа путем его высушивания с применением огня, как-то: окуривание, копчение, обожжение и т.п.» (Смирнов, 1997, с. 230). Например, айны тела умерших вождей бальзамиро¬вали, удалив внутренности, высушивали и хоронили не ранее, чем через год (Таксами, Косарев, 1990, с. 12, 223). Аборигены Тайваня мумифицировали тела усопших копчением на слабом огне, обертывали циновкой или материей и выставляли их на высоком помосте

В археологии термин «вторичное захоронение» используется «для обычая собирать5 кости скелета после разложения тела и поме¬щать их в особый сосуд типа оссуария» (Брейд, Трамп, 1990, с. 85). Обряды вторичного захоронения были отражением представле¬ний о «душе», которая не отлетает вместе с последним вздохом, а еще долго живет в теле до его разложения; «человек остается живым и после смерти» (Чеснов, 1976, с. 236—239).
Методы кувшинных захоронений прогрессировали от детских захоронений к взрослым. Но поскольку технический уровень По¬зднего Дзёмон не позволял изготовлять достаточно большие гли¬няные сосуды, чтобы целиком вместить тело взрослого человека, с костей предварительно удаляли мягкие ткани (Elisseeff, 1973, с. ПО). Например, вторичные погребения несомненно имели ме¬сто и в том случае, когда проводили сопогребение взрослого и ребенка в одном глиняном сосуде

Погребальный обряд, известный по письменным памятникам VIII в. («Нихон секи», «Кодзики», «Манъёхю») под названиями «могари» и «араки» (распространенный перевод: «временное захо¬ронение»), занимал важное место в культуре древней и ранне-средневековой Японии. Так, он стал элементом или даже структу¬рообразующей моделью нескольких мифов и легенд, определив¬ших политическую, идеологическую и художественную культуру Японии: сокрытие Аматэрасу и других богов (Оо-намути-но ками), посещение Идзанаки мира мертвых, буйство (плач) Сусаноо, похороны Амэ-но вакахико, смерть государя Тюай и др. Обряд (строго говоря, система обрядов) могари проводился в течение пограничного периода — от смерти человека до его погребения; в этот период, продолжительностью от нескольких дней до несколь¬ких лет, усопший не считался окончательно мертвым. Основной смысл обряда состоял в возвращении усопшего к жизни.

Изучение японской истории и истории культуры в нашей стране имеет уже почти столетнюю традицию. Еще в 1910-х гг. появились пионерские, до сих пор сохраняющие свое значение работы О.О.Розенберга, С.Г.Елисеева, опубликованные лишь в наши дни исследования Н.А.Невского по японской народной культуре. Бо¬лее полувека продолжалась деятельность Н.И.Конрада, занимав¬шегося широким кругом проблем и подготовившего значитель¬ное количество учеников. В области истории важное значение в 40—50-е годы имели, исследования А.Л.Гальперина и его школы. Изучением классической японской литературы много лет зани¬малась А.Е.Глускина. Нам есть чем гордиться. Однако в 70—30-е годы наметился явный спад интереса к японской истории, куль¬туре, в меньшей степени к литературе и театру. Многие способ¬ные японисты уходили на практическую работу, а позже — в биз¬нес, слишком большое внимание в государственной научной по¬литике уделялось изучению современных «актуальных» проблем в ущерб всем прочим. В ряде областей существовавшие традиции были утеряны. Изучение японского буддизма после О.СГ.Розен-берга не развивалось, к 70-м гг. фактически прервалось изучение японской истории до XIX в. С конца 80-х — начала 90-х годов на развитии нашей японистики, как и многих других отраслей на¬уки, стали сказываться отсутствие средств и разрыв многих ранее существовавших научных связей.
И все-таки отечественная японистика продолжает развиваться. В некоторых отношениях для исследователей японской истории и истории культуры ситуация даже стала благоприятнее, чем рань¬ше: уже нет того навязывания «актуальной» тематики, которое было в прежнее время; появились вновь созданные издательства, заинтересованные в публикации литературы по традиционной

Островам Японского архипелага присущ ряд разнообразных географических и климатических особенностей, которые оказали шачительное влияние на стиль жизни японцев, их менталитет, с.ультуру и историю.
На территории Японского архипелага не существует точки, чкуда расстояние до моря превышало бы сто плюс несколько де-> итков километров. Рельеф являет собой сочетание и равнин, разделенных горными отрогами. Причем на любом широтном срезе представлены как равнинные, так и гор¬ные участки.
Таким образом, каждый из регионов Японии, расположенных на одной широте, обеспечивает территориально близкое сосуще¬ствование трех^зон, весьма отличных по своим природным условиям. На этой основе в исторический период в непосредственной близости друг от друга получили полномасштабное развитие : морской (рыболовство, собирательство моллюсков и водорослей, выпаривание соли), равнинный (земледелие с центральной ролью заливного рисоводства) и горный (охота, собирательство, богарное земледелие, лесовод¬ство).
Как показывает история мирового хозяйства, каждый из этих укладов может быть вполне самодостаточным. Но их физическая приближенность друг к другу в условиях Японии предопределила возможность и даже необходимость тесных контактов между их носителями, что выразилось в ранней специализации типов хозяй¬ствования, а также в интенсивных процессах обмена